Клавдия Шульженко: я – эпоха!

Эту фразу легендарная певица произнесла в кабинете Е. Фурцевой, тогда еще члена президиума ЦК КПСС. Так сказать, не боясь гнева властителей и не думая о последствиях, могла только она – женщина, которая всегда существовала вне правил, вне законов и вне партии. Шульженко не боялась открыто высказывать свою точку зрения и за всю свою долгую карьеру не подписала ни одного «коллективного» письма, сломавшего карьеру и жизнь сотням советских деятелей культуры. Она была «женщиной с трудным характером», как считали чиновники. Некоторые побаивались ее, но она – никого и никогда. Она была настоящей женщиной, как считали поклонники: Клавдия Ивановна одинаково кружила голову мужчинам, как в юности, так и в 70 лет. Она родилась на знаменитой харьковской Москалевке 24 марта 1906 года. Район был известен тем, что в нем по большей части жили русские – то есть «москали». Правда, с фамилией Шульженко вряд ли можно считаться «русским»… Особого достатка в семье не было: отец Клавы работал бухгалтером в Управлении железной дороги, а мать была домохозяйкой. Но, слава богу, что денег хватило на гимназию мадам Драшковской, где Клавочка немного занималась музыкой. Это увлечение ей передалось по наследству – отец Иван Иванович в свободное время играл в любительском оркестре, а Клава в это время пела в дворовом театре, организованном местным артистом Мозилевским. О том, что дочь мечтает стать актрисой, родители не знали. Впрочем, даже если бы и попытались воспротивиться ее решению, это было бы бесполезным занятием – Клава решила поступить в театр Н.Н Синельникова (сейчас Драматический театр им. Шевченко). Решение было смелым, ведь она не имела специального актерского образования, и более того – не обладала нужными знакомствами для поступления в престижный театр. Тем не менее, в 16 лет Клавдия уже твердо знала: во что бы то ни стало нужно добиваться своей цели и ничего не бояться. Весной 1923 года вместе с подругой Милей она стояла перед Синельниковым. - Мы хотели бы поступить к вам в артисты! - смело и громко сказала Шульженко. Миля в это время не помнила себя от страха и не могла вымолвить ни слова. Надо заметить, что и Клава волновалась, но желание быть актрисой пересилило страх. - А что Вы умеете? - с улыбкой спросил Синельников. - Все! Могу петь, танцевать, декламировать! - выпалила Клава. Не замечая смешков и улыбок артистов, Клава «выдала» весь свой репертуар, включая народную песню «Рoспрягайте хлопцi коней» и романс «Шелковый шнурок». За роялем сидел «Дуня», он же будущий композитор Исаак Дунаевский. Это была их первая встреча, положившая начало сложным отношениям двух талантливых людей в непростое время. А «концерт» произвел впечатление на режиссера, и он разрешил Клаве для начала присутствовать на репетициях, а затем и вовсе дал возможность петь в хоре спектакля «Перикола». Радости Клавы не было предела, ей казалось, что весь город знает о том, что скоро-скоро она станет большой актрисой… Но для начала нужно было все-таки учиться. Синельников обратил внимание не только на недостаток музыкального образования, но и на южно-украинский акцент, от которого, как он считал, нужно срочно избавляться. Так Шульженко начала брать уроки у преподавателя Харьковской консерватории Н.Л. Чемизова, а в том же году, на вечере, посвященном 50-летию творческой деятельности Синельникова, Клава первый раз в своей жизни выступила с сольным номером. Аккомпанировал Дунаевский, который после концерта посоветовал ей убрать из репертуара кабацкие песни уже опальной певицы Изы Кремер. На лирический дар Шульженко обратила внимание и знаменитая в 1920-е годы певица Лидия Лепковская: «Никаких тут «Шелковых шнурков» быть не должно. Вы обладаете мягким почерком, а хотите писать жестким пером. Вам нужен свой репертуар, соответствующий вашему дарованию». Смысл этих слов 17-летняя Клавочка поняла гораздо позже… А первое время в театре Шульженко заменяла приму Соню Баранскую в некоторых сценах «Идиота»: в образе Настасьи Филипповны лежала в обмороке, а отец Клавы в это время утирая слезы, гордился дочерью. Когда Синельников наконец понял, что Шульженко порядком заскучала без стоящей работы, дал ей роль кабацкой певички в новой пьесе. - Какой романс Вы думаете исполнить, Клавдия Ивановна? Может, про шнурок? - спросил Николай Николаевич, улыбаясь. - Напрасно смеетесь, публике нравится. Но я его петь не буду. Больше подойдет «Снился мне сад». Да! Только это! - уверенно ответила Клава. У Синельникова мелькнула мысль: «Характер! И эта от меня уйдет». Он привык к тому, что особо одаренные артисты со временем уезжают в столицу, а Клавдии он прочил именно такое будущее. Спектакль под названием «Казнь» не отличался ничем особенным, если бы не молодая артистка Клавдия Шульженко. Как только она выходила на сцену и пела романс, публика аплодировала только ей. Соня Баранская, исполнительница главной роли, была в ужасе: Шульженко кланялась, как будто это был ее концерт, а публика продолжала аплодировать. Синельникову ничего не оставалось, как организовать ежевечерние дивертисменты после спектаклей и дать возможность Клаве петь. Буквально через несколько дней она уже стала харьковской знаменитостью. Вместе с популярностью появились и первые поклонники. Среди них был некий Илья Григорьев, представлявшийся и поэтом, и музыкантом, и артистом. О том, что он был заядлым картежником и часто проигрывался в пух и прах, знали только близкие друзья. Он ухаживал за Клавой довольно странно: во-первых, нагловато набивался в кавалеры, что Клавдии не нравилось, а во-вторых, заявлял ей, что репертуар в стиле Изы Кремер – «натуральная пошлость» и надо бы найти свой. «Вы первая в советской стране будете петь не всякую там чепуховину, простите, а наши советские песни про наш советский быт!» - говорил словами Григорьева его друг – поэт Павел Герман. В 1925 году Шульженко получила приглашение от режиссера Краснозаводского театра Нелли Влада исполнить роль уличной певички в спектакле «Кровь и песок». По словам самого Влада, успех этого спектакля на 80 процентов зависел именно от Клавдии, собиравшей аншлаги. Вернувшийся с гастролей Синельников все понял и дал ей напутствие: «У тебя дар эстрадной миниатюры. Ты должна работать над песней, как над маленьким спектаклем длиной в 3-4 минуты». Но начинать пришлось не со «спектаклей», а с патриотических песен, прославлявших быт советского народа. И кто бы мог подумать, что первые песни из репертуара Шульженко будут носить названия «Шахта № 3» и «Кирпичики», тексты к которым написал Герман. «Кирпичики», к удивлению самой Клавдии, пользовались бешеным успехом. Их просили повторить на бис, их распевала вся страна. С «Кирпичиками» Клавдия объездила десятки концертных площадок Харькова, не думая о том, сколько ей заплатят. Она была рада любому заработку. Впрочем, и впоследствии Шульженко редко интересовалась контрактами или суммой гонорара. Для нее было главное - петь. А в это время набирало популярности искусство эстрады. Уже гремело имя Леонида Утесова, блистала Изабелла Юрьева, в Харькове начал свое восхождение Иван Козловский, пользовался невероятным успехом Александр Вертинский. В середине 1920-х массами овладела любовь к заокеанскому джазу, в моду вошли джаз-оркестры. Шульженко в это время искала «свой репертуар». Помогали ей в этом молодые авторы Евгений Брейтигам и Юлий Мейтус – ее закадычные харьковские друзья. Параллельно с «поисками» она переживала и первую любовь. До этого момента Клава пела о «чужой» страсти и любви, и вот пришло время прочувствовать лирику собственным сердцем. Начался роман с Григорьевым – тем самым, который сначала очень ее раздражал, а потом влюбил в себя до беспамятства. Однажды она не пришла домой ночевать... И хотя отец настаивал на том, чтобы дочь прекратила отношения с «этим хлыщем», Клава его не слушала… До первой ссоры: когда, в конце концов, во врем ссоры она потребовала от него показать стихи, которые, по его мнению, лучше, чем тексты ее песен – он показал свои. Прочитав, Клава не сдержалась: - По-моему, это просто ужасно… Григорьев взбесился: - Что?! Ты, девчонка с москалевской подворотни, без году неделя, как ее устроили в прихожую театра! Да кто ты такая? И тут Клавдия проявила характер и, хлопнув дверью, ушла. Проблемы в личной жизни плохо сказывались на профессиональной деятельности. Клавдия не могла работать, конечно же, сожалела о сказанном и содеянном и все ждала, что он придет на ее концерт. Но он не приходил. Однажды и она не пришла на репетицию. Аккомпаниатор Елизавета Анисимовна Резникова, которая была старше Клавы на двадцать лет, сказала: - Есть только две причины, по которым можно отменить репетицию или концерт: тяжелая болезнь или смерть. Клава учла урок на всю жизнь. И в дальнейшем никогда не пропускала каждодневных репетиций, считая их залогом успешного концерта. Через месяц она помирилась с Григорьевым, который, проиграв в карты, чуть было не свел счеты с жизнью. Когда Клавдия узнала об этом, то, забыв обо всем, бросилась к нему. И снова страсть, признания в любви, ревность… У Шульженко назрел конфликт и в театре: Нелли Влад стал упрекать Клавдию в прогрессирующей звездной болезни, она же прекрасно понимала, что он ревнует ее к успеху. Разрыв был шумным… К двадцати годам Шульженко уже была довольно известной певицей в Харькове. Ездила и на гастроли, где публика тепло принимала молодую артистку. Но аккомпаниатор Резникова понимала, что Клавдия уже переросла провинциальный уровень - нужно завоевывать столицу или Ленинград. Клавдия медлила: она еще не была готова бросить родной город, родителей и Григорьева. И если бы не тот факт, что кавалер сам решил отправиться в «далекие края», например на строительство Магнитки, Клавдия не решилась бы на отъезд. Перед тем, как разъехаться, он подарил ей обручальное кольцо, с которым она не расставалась до того момента, пока не встретила другого… В 1928 году Шульженко и Резникова приехали в Ленинград. Город их встретил привычной хмурой погодой, что очень не понравилось Клавдии. Она тут же вспомнила свой солнечный Харьков, цветущие каштаны, запах сирени… и захотела домой. Но Резникова была настроена решительно: буквально на следующий день она пригласила знаменитого на весь Ленинград конферансье Николая Сергеевича Орешкова оценить способности молодой певицы. - Ну-с, милая барышня, что мы умеем? - вальяжно рассевшись в кресле, поинтересовался конферансье. - Я вам не барышня, - строго ответила Клава. Ох, как неуместно было показывать характер в этот момент! Резникова побелела, предчувствуя беду. Но Орешков смилостивился, извинился перед «юной барышней» и предложил ей что-нибудь спеть. Клава «выдавила» из себя пару песен, после чего Орешков согласился взять ее в свою программу 5 мая – на День печати. Этот вечер Шульженко запомнила на всю жизнь – тогда она впервые почувствовала себя настоящей певицей, ведь из запланированных двух она исполнила шесть песен… Зал устроил ей овацию, а она еле-еле держалась на ногах от волнения, казалось, пела в полузабытьи. После того, как зал ее, наконец, отпустил, за кулисами услышала: «Уж не знаю, как после Вас выступать». Это был Николай Черкасов, тогда уже популярный актер. Григорьев не писал с того момента, как они расстались. Она даже специально сходила в фотоателье и сфотографировалась так, чтобы было видно кольцо на безымянном пальце. Фотокарточку послала Григорьеву, но тот молчал. … Впрочем, скоро первые успехи и работа отодвинули личные переживания на второй план. Орешков договорился о выступлениях Шульженко в кинотеатре «Титан» перед фильмами. Каждый вечер она выходила к публике по два-три раза. О том, что когда-то мечтала стать актрисой, совершенно забыла, ведь теперь уже точно знала – ее призвание эстрада. Тогда же она познакомилась и с Леонидом Утесовым, который к тому моменту прочно обосновался в Ленинграде и уже имел свой джаз-оркестр. И Леонид Осипович посоветовал Шульженко сменить репертуар с патриотического на лирический. Она уже не сомневалась в правоте этих слов, но для того, чтобы осуществить задуманное, нужны были авторы. Наконец, ответил Григорьев. Из его писем она поняла, что он еще любит ее, но не спешит встречаться: «Я здесь на великой советской стройке нужен людям»… Что ж, ее жизнь тоже круто менялась, и она тоже была нужна людям – своему зрителю, который только-только открывал для себя молодую певицу Клавдию Шульженко. В январе 1929-го ее пригласили в ленинградский мюзик-холл. На афише фамилия значилась под номером 6: «К. Шульженко – песни-гротеск». После одного из выступлений она совершенно случайно встретила на улице Дунаевского. Они давно не виделись, поэтому встреча была радостной. Дуня заметил кольцо на левой руке и с грустью сказал: «И уже замужем? Жаль, жаль…» Шульженко сострила: «Пять лет назад надо было думать… Когда волос на голове было больше». На удивление, он не обиделся. А на просьбу Клавдии написать для нее хорошую песню, ответил: «Напишу, вот закончу оперетку и напишу». Приехав в Харьков в отпуск, Клава, конечно же, помчалась к Григорьеву. На этот раз он предложил ей расписаться. Могли ли они тогда думать, что, отложив свадьбу до «лучших времен», навсегда потеряют возможность соединиться, а Клава встретит новую любовь? Григорьев вновь отправился покорять просторы необъятной советской страны, а Клавдия осталась на несколько дней в Харькове – в те дни там гастролировала труппа Одесского театра. На одном из выступлений она увидела куплетиста и чечеточника Владимира Коралли (по паспорту Кемпера). Неожиданно во время своего выступления он бросил ей со сцены цветок, она встала, поблагодарила, зрители ее узнали и вдруг аплодировать стали ей, а не ему. Коралли было замешкался, но, уходя со сцены, лишь шутливо погрозил Клавдии пальцем. А из зала в это время кто-то крикнул: «Шульженко вернулась!» Этот эпизод они потом будут часто вспоминать и смеяться. Зимой 1929-го состоялись первые московские гастроли Шульженко в составе ленинградского мюзик-холла. Там произошла первая «встреча» Клавдии с цензурой и чисткой репертуара. Неожиданно ей объявили, что она может исполнить только две песни. Через несколько часов и вовсе запретили петь, так как ее репертуар не соответствовал требованиям цензоров. Спас Утесов, буквально заставивший написать заявление в Главный комитет по контролю за репертуаром при Главлите с просьбой разрешить спеть песни: «Гренада», «Красный мак», «Рахель» и другие. Разрешили пять вместо семи. В тот же вечер Клавдия была вознаграждена радушным приемом московской публики, которая придирчивее ленинградской и уж, конечно, харьковской. В 23 года из малоизвестной харьковской певички Шульженко превратилась в столичную знаменитость. Правда, она быстро поняла, что от этого ей ничуть не легче. А к тому времени в стране процветало движение загадочной организации РАПМ – там работали так называемые «чистильщики» репертуара советских артистов. От них доставалось всем, они не смотрели на заслуги, звания и степень популярности. Вчерашний «кремлевский придворный» поэт или композитор мог в один миг стать «американским прихвостнем» и «кабацким писакой». Эстраду травили безбожно. И Шульженко, только пробившись в этот мир, рисковала остаться без репертуара. В поисках спасения она решилась на исполнение народных песен, причем не русских. Так в ее репертуаре появились испано-кубинские «Голубка», «Встреча». Тогда же она, наконец, нашла и свой стиль – неповторимый «шульженковский», лирический. Но, увы, понимала, что еще не могла так, как хотела петь из-за страха «пожизненной дисквалификации». В конце 1929 года она снова встретилась с Коралли. Совершенно случайно, в поезде, они вместе ехали на гастроли. Буквально через несколько дней Коралли признался ей, что влюблен, и она сдалась. Григорьев не давал о себе знать, кольцо, подаренное им, Клавдия спрятала. Но по-прежнему думала о нем. Весной 1930 года в Харькове всё решилось. Вечером после спектакля состоялась своего рода «дуэль»: Григорьев затеял драку, Коралли достал браунинг… Клавдия не выдержала этой сцены и вместо того, чтобы наблюдать за тем, как из-за нее дерутся мужчины, прогнала обоих. Это потом по Москве будет ходить злая частушка: «Шульженко боги покарали – у всех мужья, а у нее Коралли!» Ее смысл она поймет много позже, а в том 1930-м она все же вышла замуж за Коралли, хотя тому и противилась его мать. Она не могла смириться с тем, что уже второй ее сын женится не на еврейке, а на хохлушке. После гастролей в Одессе молодые вернулись в Ленинград, где очень скоро получили квартиру. К середине 30-х годов из репертуара Шульженко постепенно исчезли пафосные патриотические песни, а на смену им наконец-то пришли те самые лирические, о которых она мечтала. Клавдия начала сотрудничать с молодым композитором Ильей Жаком, а Павел Герман стал автором популярнейшей «Записки», которую Клавдия Ивановна исполняла до 75 лет. Песни из своего репертуара она вычеркивала в пожилом возрасте и только когда забывала текст на сцене. В 1932-м Шульженко родила сына Гошу. Причем о том, что беременна, узнала лежа на сцене под тележкой вместе с Утесовым: «Ледя, мне плохо. Кажется, я беременна», - прошептала Клавдия партнеру. Утесов заставил ее медленно и незаметно уползти со сцены. Ожидание ребенка затмило все: и творчество, и гонения. В то время начались нападки на мюзик-холлы как очередной пример «гнусно-буржуазной» жизни, чуждой советскому народу, и мюзик-холлы стали закрывать. Коралли смекнул – пора обратить внимание на кинематограф. И у него получилось выбить жене первую роль в кино в картине «Кто твой друг?» (1934), но неожиданно случилось несчастье – умерла мать Шульженко, и о съемках пришлось забыть. Когда, оправившись после утраты, Шульженко вернулась к этой работе, оказалось, что бюджет фильма урезали и решили делать немым... Клавдия увидела себя на экране, зареклась больше в кино не сниматься. В 1933-м Утесов «выбивал» для нее и роль в комедии Г. Александрова «Веселые ребята». Но его попытки были тщетны – режиссер выбрал на главную роль Любовь Орлову – свою будущую супругу. Леонид Осипович обиделся на Григория Александровича на всю жизнь. А в период с 1937-го и вплоть до начала войны Шульженко с Коралли выступали в джаз-оркестрах. Благо гонения на джаз на время поутихли. В январе 1940-го Шульженко с Коралли наконец-то становятся руководителями своего джаз-оркестра. С руководителем предыдущего оркестра Я. Скоморовским у них сложились очень сложные отношения: завидовавший успеху Шульженко, Скоморовский строчил бесчисленное количество кляузных писем в Кремль, поливал грязью их репертуар в передовых газетах. Шульженко очень переживала, и если бы не участие в Первом Всесоюзном конкурсе артистов эстрады, неизвестно, чем бы кончилось это противостояние. В конце 1939-го ее вызвали в Ленгорэстраду и буквально заставляли писать заявку на участие в конкурсе. Она медлила. Подтолкнул Утесов. Правда, в той же Ленгорэстраде тут же заявили: «Надеемся, что на конкурсе Вы выступите с чем-нибудь посерьезнее любви!» Ну, что же может быть серьезнее любви для женщины? Какой бред! Клавдия металась, не знала, как быть. Но она была бы не она, если бы поддалась. Ей исполнилось 33 года, 16 из которых она профессионально пела – не к чему волноваться. Шульженко выбрала три песни: «Челиту», «Записку» и «Девушка, прощай!» Но о самом интересном она узнала в первом же туре – ее «Челиту», которую она же исполнила первой, на конкурсе представляли десятки певиц! Клавдия не дрогнула: «Пусть услышат мою «Челиту», с которой все остальные делали копии!» В Москве проходил последний тур конкурса. В жюри среди прочих сидели Дунаевский и Утесов. Шульженко исполнила свои песни, но зал ее не отпускал. Вызывать артистов на бис запрещалось, но ей единственной из 12 финалистов публика устроила овацию. Это был триумф, но мнения жюри разделились. Ее «спасли» Н. Смирнов-Сокольский и Дунаевский. В результате Клавдия стала лауреатом и получила четвертую премию в размере 3000 рублей. Как и пророчил перед конкурсом Дунаевский, после его завершения жизнь Шульженко круто изменилась - уже на следующий день ей позвонили из Дома музыки и предложили записать первую пластинку. До войны тиражи этих пластинок доходили до миллиона. Она всегда старалась эффектно выглядеть, даже дома перед близкими. Еще в начале карьеры Шульженко поняла, что внешний вид для артистки - это 50 процентов успеха. Поэтому у нее всегда были шикарные платья, она не позволяла себе расслабляться, занималась гимнастикой и следила за питанием. Мужчины вокруг нее вились бесконечно. Они смотрели на нее с обожанием, с вожделением. Коралли ревновал супругу ко всем, и особенно если она давала повод. Когда Илья Жак стал ее аккомпаниатором, а позже написал для нее несколько песен, Коралли не мог не заметить, что тот влюблен в его жену. И было бы полбеды - ее любили многие, особенно поклонники - но и сама Клавдия отвечала Жаку взаимностью! Владимир был вне себя от ревности. Еще недавно он отвоевывал ее у Григорьева, и вот снова нужно бороться. На этот раз Коралли решил всё также эмоционально – в один из вечеров он показательно схватил со стола нож и начал резать себе грудь на глазах у жены. Она не на шутку испугалась и прекратила отношения с Ильей. После этого Жак прислал ей домой текст новой песни, прочитав который, она расплакалась и выскочила из дома. По городу тогда ходила «злая шутка»: «Шульженко боги покарали – у всех мужья, а у нее Коралли». В июне 1941-го оркестр Коралли и Шульженко гастролировал по Армении. О начале войны она узнала, репетируя вечерний концерт. Но концерт отменять не стали… Сын Гоша в это время находился в Харькове у друзей, отец - в Ленинграде. Шульженко была в ужасе. Они с Коралли опрометью бросились на вокзал брать билеты до Ленинграда через Харьков. И надо же было такому случиться – подъезжая к городу, их поезд застрял в тупике, пропуская воинские эшелоны. А Гоша в это время должен был стоять на вокзале в Харькове, где Клавдия собиралась его забрать. Поезд двигался невероятно медленно, подолгу стоял, ожидал… На шестые сутки они проснулись рано утром и увидели рядом состав «Харьков-Ленинград». Клавдии показалось лицо Гоши, и вдруг знакомый голос крикнул: «Володя, Клава, Гоша со мной!» - это был Аркадий Райкин. С Клавдией случилась истерика. Потом выяснилось, что Райкин взял с собой Гошу по просьбе друзей Шульженко. На счастье поезд Райкина ушел за несколько часов до начала бомбежки в Харькове. Ленинград был пуст. По городу лишь изредка ходили люди, перевозили военную технику. Всем артистам выдали военную форму, а оркестр Шульженко и Коралли переименовали в фронтовой джаз-ансамбль. В составе этого оркестра они дали более 500 концертов. И везде их ждали. Удивительно, но буквально с первых же выступлений солдаты попросили Шульженко выступать не в военной форме, а в красивых довоенных платьях. Она исполнила просьбу и всю войну возила с собой чемоданчик с платьями, который однажды, по легенде, спрятала под себя, когда попала в бомбежку. Именно Великая Отечественная сделала из Клавдии Шульженко всенародно любимую певицу. Песни, рожденные во время войны и исполненные ею на передовой, стали настоящими символами Победы. В 1942-м появился «Синий платочек». Интересно, что поначалу Клавдия Ивановна отказывалась петь эту песню – ей нравилась музыка польского композитора Е. Петербургского, но не нравился русский текст. Он был неинтересным и простым. И все же песню уже исполняли некоторые певицы. Но когда она впервые прозвучала в исполнении Шульженко с новыми стихами М. Максимова, все предыдущие версии произведения остались в прошлом. «Синий платочек» стал ее визитной карточкой. Она исполняла песню, в очередной раз играя маленький спектакль, в котором были боль, и страдания, но вместе с тем и надежды на победу. Неудивительно, что, по воспоминаниям фронтовиков, многие из них шли в атаку не с криком «За Сталина!», а со словами «За «Синий платочек»!» В том же году страна услышала песню «Давай закурим» и подхватила хором. В 1942-м в блокадном Ленинграде умер отец Шульженко. Клавдия Ивановна тяжело пережила его смерть и, если бы не необходимость каждый день выходить к самому важному в те годы зрителю – к солдатам, она бы не справилась с собой. Через год Красная Армия отмечала 25-летний юбилей, а у Шульженко был свой - 20-летие концертной деятельности. Отмечала на сцене, показывая Москве новую программу, поставленную Коралли к юбилею армии - «Города-герои». После этого их пригласили переехать в столицу на постоянное место жительства. Шульженко не хотела, ведь она очень привыкла к Ленинграду, но Коралли ее уговорил. Постепенно все вокруг понимали, что Клавдия Шульженко может существовать и без оркестра, а вот оркестр без нее – нет. Его успех строился на ее репертуаре, на ее популярности. Медленно, но верно всё шло к распаду. Сразу же после войны Шульженко вручили орден Красной Звезды, а оркестр расформировали. И в том же 1945-м она уже гастролировала с аккомпаниатором по приволжским городам, в одном из которых узнала о присвоении звания заслуженной артистки РСФСР. Ей исполнилось 39 лет и, казалось, жизнь начинается заново. Вдруг Коралли начал завидовать более популярной, чем он, супруге. Ей эта зависть казалась смешной, но обижала. Если посчитать сколько раз в этот период на долю Шульженко выпадали бесконечные чистки репертуара – трудно представить, как при этом она выживала. Певицы без репертуара не существует – это она в очередной раз поняла в 1946-м, когда прошел Пленум ЦК ВКП (б). На нем подверглись критике десятки уже признанных авторов, и «разобрали по косточкам» сотни популярнейших и любимых народом песен. Досталось и Н. Богословскому за «Шаланды полные кефали» и «Темную ночь». Дунаевский заявил на трибуне, что это «кабацкие песни», а Д. Кабалевский разорвал в пух и прах того же Дунаевского за то, что в песне «Сердце, тебе не хочется покоя» «слышится чистейший блюз - влияние гнилого Запада». В итоге Богословского вынудили написать «покаянное письмо», зачитанное на Пленуме. Он готов был провалиться со стыда, но другого выхода не было. Как, впрочем, и у того же Дунаевского. Шульженко каким-то чудом всегда оставалась в стороне от этих дрязг и травли. Ее невозможно было заставить подписать какое-либо письмо, «осуждающее» того или иного деятеля культуры, она никогда ни перед кем не заискивала и никому не потакала. Отчасти этим снискала славу несговорчивой звезды с трудным характером, увы, или, слава богу, не была обласкана властью, которая могла дать ей массу привилегий. Но с другой стороны - заслужила уважение коллег. Что же касается решений пленума, то они больно ударили по певице - большая часть песен, которые она в те годы исполняла, были запрещены. Спасение пришло лишь в 1947-м, когда В. Соловьев-Седой предложил ей исполнить цикл его песен, посвященных солдату. Шульженко наотрез отказывалась петь песни, посвященные Сталину и партии (а их в то время было написано довольно много), и поэтому ухватилась за предложение композитора. Коралли взял на себя смелость исполнить пародию на популярного артиста Смирнова-Сокольского. Последний был вне себя от бешенства и сделал все, чтобы сломать карьеру Коралли и его жене. Эти события не лучшим образом отразились на личной жизни Коралли и Шульженко – они все чаще ссорились и уже не находили друг у друга того понимания, которое было ранее. Когда Шульженко исполнилось 45 лет, она вдруг почувствовала, что ее карьера закончена. Ей перестали давать сольные концерты, а злопыхатели шептались по углам: «Читали «Советскую музыку»? А что делать… получила, что заслужила. Выдохлась наша Клавдия Ивановна». Поддержки от Коралли она не чувствовала, он отчего-то был сторонним наблюдателем и указывал ей на то, что она, кажется, «стареет»… Шульженко чуть было снова не вернулась к патриотическому репертуару, как вдруг в 1952-м она записала две новые лирические песни… Под Новый 1953-й год Клавдия Ивановна чуть было не поставила жирный крест на своей карьере. Она собралась встречать Новый год с Коралли в Центральном доме работников искусства. Уже был заказан столик, как вдруг в квартире раздался телефонный звонок: их приглашал в «свою компанию» товарищ Сталин… Шульженко сказала: «И не подумаю, у нас тоже праздник. Я по Конституции имею право на отдых. Передай им – раньше надо было звонить. У них там что-то сорвалось, вот и названивают!» Коралли замер – он ни за что бы так не сказал, смелости бы не хватило. А вот его жена не побоялась. Но что же их теперь ждет? Владимир Петрович вежливо отказал звонившему, а Шульженко, улыбаясь, сказала: «Ну? Чего они нам сделают? Успокойся, Володичка. Давай лучше веселиться и пить шампанское!» Хрущевская оттепель принесла Клавдии Ивановне несколько незабываемых песен, одна из которых «Три вальса» А. Цфасмана. Песня год пролежала в ожидании внимания певицы. Шульженко, как никто, с особыми чувствами, эмоциями и непередаваемыми, только ей подвластными интонациями, раскрыла три возраста женщины – 17, 45 и 70 лет. Эта песня исчезла из ее репертуара в 1976-м, когда на своем 70-летии в Колонном зале она забыла и ее текст… В 1956-м Шульженко и Коралли все же развелись. Слишком много было взаимных обид, и 25 лет, прожитых вместе, не спасли брак. Тем более, поговаривали, что на самом деле Коралли ушел от Шульженко к молодой танцовщице из мюзик-холла. В отличие от него Шульженко не устраивала сцен ревности, не доставала браунинг и не резала себя ножом. Она просто отпустила его. Неизвестно за что Коралли так мстил Клавдии Ивановне, но сразу же после развода в ее 4-комнатную квартиру в центре Москвы въехала семья из 4-х человек, и квартира превратилась в коммуналку. Шульженко приходилось в таких условиях не только жить, но и готовиться к концертам, отдыхать. А ведь ей уже было 50 лет. Ей нужно было отвлечься, необходимо было в очередной раз доказать, что она Женщина. И такой случай ей выпал. Невзирая на разницу в возрасте (13 лет), она вскружила голову кинооператору Георгию Епифанову. Надо заметить, что на самом деле он был ее поклонником еще с 1940 года, когда впервые увидел ее в Ленинграде в спектакле «Скорая помощь». Символично, но именно Георгий оказался для Клавдии Ивановны той самой «скорой помощью» в личной жизни. Он влюбился в Шульженко с первого взгляда, и, как утверждал позже, на всю жизнь. Больше 15 лет он был ее тайным поклонником, отовсюду посылал открытки и поздравительные телеграммы, подписываясь загадочно – «Г.Е.». Каким-то чудом Шульженко хранила все его послания – ей льстило его постоянство. Их встреча произошла в подмосковном санатории, Епифанова представили Шульженко друзья. Если бы не она, он не осмелился бы предложить ей жить вместе. Клавдия Ивановна в первый же вечер в своей квартире поставила «вопрос ребром»: «В общем, так, Жорж, вы или уходите или остаетесь». Встал ребром и квартирный вопрос: Епифанов не хотел жить в коммуналке, она не желала переезжать в его однокомнатную «конуру». В итоге Шульженко переломила себя и написала письмо Е. Фурцевой. Та недолюбливала строптивую звезду и отказалась ее принимать. Шульженко была в бешенстве: «Да кто она такая? Я – Шульженко. Я - эпоха!» Это было смелое заявление, но так певица могла сказать по праву. Епифанов упросил Клавдию Ивановну еще раз сходить к Фурцевой. Чего ей это стоило?... Но она пошла, чтоб в очередной раз расставить всех по местам. Екатерина Алексеевна говорила с Клавдией Ивановной ехидно, свысока и посоветовала умерить аппетиты, быть скромнее. И тогда уже Шульженко сорвалась: - Вы, Екатерина Алексеевна, бывшая ткачиха, сегодня министр. Кем вы будете завтра – неизвестно. А я – певица, которую любит народ. И всегда будет любить. До свидания. Квартиру Шульженко в конце концов получила – вернее купила при помощи Епифанова в 1961-м. А двумя годами ранее певица снова подверглась критике, причем не за репертуар, а за «плохое поведение». Перед началом одного из концертов любимая собака Шульженко попала под машину. Певица настолько расстроилась, что не смогла в тот день выйти на сцену. И уже на следующий день в газете «Московская правда» вышел фельетон «Тузик в обмороке». В нем автор так грубо и бесцеремонно прошелся по несчастью Клавдии Ивановны, что та не выступала еще год. Спустя какое-то время этот фельетонист пришел к Шульженко с цветами просить прощения, и она, конечно же, его простила… В 60-е на советской эстраде появились молодые певицы, они быстро становились популярными, а «старую гвардию», казалось, забывали. Клавдия Ивановна грустила по этому поводу, но не отчаивалась. Ее беспокоило другое – возраст. У нее молодой муж и нужно было поддерживать к себе его интерес. Епифанов любил Шульженко, первые годы совместной жизни они писали друг другу письма и телеграммы, где бы ни находились. Их тексты были полны страсти и обожания. Но поговаривали, что со временем Епифанов позволял себе некие вольности. Клавдия Ивановна это чувствовала. Поначалу не подавала вида, позже стала устраивать сцены ревности, не веря, что способна на такое. Епифанов злился, его это раздражало. Масла в огонь подливала и мать Жоржа: «Я не доживу до того дня, когда мой сын развяжется с этой старухой». Конфликт возник, когда она попросила его все же оформить отношения официально – ей это было не так важно, но необходимо для получения звания народной артистки РСФСР. Документы пролежали в министерстве два года. Брак так и не был заключен, а звание она получила в 1962-м. В 1963-м в гостях у друзей они поссорились. Вернувшись домой, Клавдия Ивановна, как всегда, не успев подумать, наговорила Епифанову массу неприятных слов. Он обиделся и ушел. В те годы она исполняла песню Е. Евтушенко «Вальс о вальсе», которая полностью отвечала ее душевному состоянию. В 1971-м ей дали долгожданное и заслуженное звание народной артистки СССР. В Кремль было не с кем идти. Коралли звать не хотела. Позвонила Епифанову, и он неожиданно согласился. Они встретились как старые друзья, он отметил, что она по-прежнему эффектно выглядит, хоть ей на тот момент исполнилось 65 лет. В скором времени на «Мосфильме» задумали снять художественный фильм о неувядающей Шульженко. Работа закончилась так толком и не начавшись – Шульженко постоянно требовала переделать сценарий, а когда начала настаивать на том, что сама должна играть себя же 17-летнюю, было решено отказаться от этой идеи. Приближался ее юбилей – 70-летие. Шульженко понимала, что обязательно должна выйти к своему зрителю, как бы плохо себя не чувствовала. Она подготовила 29 песен, два платья и выбрала для концерта Колонный зал. Председатель комитета по телевидению С. Лапин ни в какую не хотел давать ей эту сцену – когда-то Шульженко, не боясь гнева, открыто сказала ему правду о нем, и теперь Лапин упирался, как мог. Свое согласие он дал за две недели до концерта. Клавдия Ивановна готовилась очень скрупулезно – это был главный концерт ее жизни, итог творчества. И он прошел превосходно, публика бисировала ей не один раз, а Епифанов, сидевший в зале, остро чувствовал, как любит ее. И если бы не ее характер!.. О том, чего ей стоило в 70 лет «спеть, отыграть и отболеть» на сцене несколько часов, знала только она. После окончания второго отделения за кулисами к ней подошел Утесов и сказал: «Одна ты у нас, Клавочка, осталась». И это было доказательство ее творческой молодости. Что же касается подтверждения ее женской молодости, то о нем свидетельствует следующий факт: после концерта Шульженко на эмоциональном подъеме юркнула в машину, стоявшую у входа. Она была уверена, что это за ней, но неожиданно услышала: «Клавдия Ивановна, умоляю, не выходите. Скажите куда Вас отвезти. Мне такое счастье – Вы в моей машине!» Незнакомец смотрел на нее с восхищением. Впору испугаться… Но только не ей! «Ну и везите! Чего вы стоите!», – засмеялась певица. И неизвестный воздыхатель повез Клавдию Ивановну домой, где уже был накрыт стол и ее давно ждали. На следующий день после концерта вышел приказ о награждении Шульженко орденом Ленина. В последующие годы Клавдия Ивановна выступала все меньше и меньше. Подводило сердце, из-за склероза она забывала слова своих любимых песен, не узнавала близких. Она тяжело пережила смерть Утесова, начала принимать слишком много успокоительных лекарств. В последние годы ее часто навещали молодые артисты, для которых приход к метрессе советской песни был равносилен благословению. Она принимала всех и старалась помогать. Они тоже не оставались в долгу. Например, Алла Пугачева оставляла после себя в разных местах квартиры Шульженко деньги, которые та находила и думала, что сама их потеряла. А Иосиф Кобзон, когда Клавдии Ивановне было уже совсем плохо, попросил ее сына не отдавать маму в спецбольницу, обещал оплачивать услуги сиделки на дому. Клавдия Ивановна Шульженко умерла 17 июня 1984 года. Совпадение это или знак, но Георгий Епифанов умер в день ее рождения - 24 марта 1997 года. И он, и Коралли в своих воспоминаниях сходились к одному – по-настоящему они любили только ее. /Газета «Эфир»/

Перейти на сайт